— Мам, а это что? Договор дарения трясется в моих руках. Мама застывает у плиты, но не оборачивается. — Что — что?
— Квартира оформлена на Олю? Пятнадцать лет назад я…Читать далее
— Мам, а это что?
Договор дарения трясется в моих руках. Мама застывает у плиты, но не оборачивается.
— Что — что?— Квартира оформлена на Олю?
Пятнадцать лет назад я переехала к родителям на месяц — помочь с папой после инсульта. Оля как раз уехала в Германию за новой жизнью. Месяц превратился в годы.
— Ну да. Для налогов лучше так. И потом, если что с нами случится…— Когда это было сделано?— Да какая разница! — мама резко поворачивается. — Ты что, из-за бумажки переживаешь?
Бумажки. Пятнадцать лет я думала, что живу в родительском доме.
— Леночка, где папины капли?
Обычное утро. Откладываю ноутбук — работаю дома уже десять лет, с офисом общаюсь по видеосвязи. Иначе нельзя — папе нужны уколы каждые четыре часа.
— В аптечке, мам.— А обед готов?— Готовлю.
Папа сидит в кресле, жалуется на погоду. После инсульта он как ребенок — забывчивый, капризный. Мама суетится вокруг него, но главная тяжесть на мне.
Вечером звонит Оля. На фото в телефоне она загорелая, с белоснежной улыбкой.
— Как дела? Как папочка?— По-старому.— У нас тут проект закрывается, премию обещают. Кстати, скоро к вам приеду!
Оля присылает три тысячи евро раз в два месяца на лекарства. Считает долг выполненным.
Полгода я делаю вид, что ничего не знаю про договор. Но каждое мамино требование теперь звучит как приказ хозяйки прислуге.
В феврале Оля звонит взволнованная:
— Слушай, у меня проблемы на работе. Можно к вам на месяц приехать с семьей? Отдохнуть, подумать что делать.
Мама выхватывает трубку:
— Конечно, солнышко! Всё организуем!
После разговора поворачивается ко мне:
— Леночка, тебе ведь несложно месяц отдельно пожить? В твоей комнате внуки поселятся, а ты… ну, устроишься как-нибудь.
Я медленно ставлю чашку в раковину.
— То есть я должна съехать?— Не съехать, просто освободить место. Детям нужна нормальная комната, а тебе всё равно — у тебя работа удаленная.— А где я буду жить?— Что-нибудь снимешь. Или у знакомых переночуешь.
Знакомых. Пятнадцать лет я не ночевала вне этого дома ни разу.
— Мам, но это моя комната…— Леночка, не будь эгоисткой! Оля так редко приезжает, а внуки вообще первый раз. Ты же понимаешь.
Понимаю. Слишком хорошо понимаю.
— Понимаю. Съеду завтра.— Вот и умница! Я знала, что ты поймешь.
Студию нашла за день. Маленькая, но моя. Впервые за пятнадцать лет просыпаюсь в тишине.
Мама звонит уже на второй день:
— Где папины капли лежат?— В аптечке, на верхней полке.— А массажист когда приходит?— Вторник и пятница, в десять.— А если он не придет?— Позвонишь ему. Номер в записной книжке.— Но ты же всегда сама…— Теперь не всегда.
Через неделю мама звонит в слезах:
— Тут такой кавардак! Оля с утра до вечера по скайпу работает, дети всё переворачивают, а Дитер требует особую еду готовить! Я не справляюсь!— Попроси помощи у Оли.— Она занята, у неё важные переговоры!— У меня тоже работа, мам.
Еще через три дня звонит разъяренная Оля:
— Ты что творишь? Мама совсем замучилась!— А ты что творишь? Живешь в своей квартире и не помогаешь?— При чем тут квартира? Речь о родителях!— Именно. О твоих родителях в твоей квартире.— Ты серьезно из-за какой-то бумажки обижаешься?— Я не обижаюсь. Я делаю выводы.
Месяц кончился, но я не вернулась. Мама звонит каждый день:
— Олечка уехала, можешь приезжать домой!— Я уже дома, мам.— Что ты говоришь? Твой дом здесь!— Мой дом там, где меня не выселяют ради гостей.
Неделю назад перестала брать трубку. На автоответчике сорок три сообщения.
Вчера встретила маму в магазине. Она постарела, осунулась.
— Леночка! — заплакала она. — Ну как же так можно? Мы же семья!
— Семья это когда все заботятся друг о друге. А не когда один пашет, а остальные пользуются.— Но мы тебя любили!— Любили пользоваться. Это разные вещи.— Леночка, папе плохо! Ему нужен уход!— Наймите сиделку. Или пусть собственница квартиры вернется из Германии.
Мама всхлипнула и пошла прочь. Я стояла и смотрела ей вслед. Жалко? Да. Но жалость и готовность жертвовать собой — это тоже разные вещи.
Дома сижу с рыжим котом на коленях. Подобрала его в первый день после съезда — дома заводить было нельзя, «аллергия у папы». Теперь Рыжик мурчит так громко, что соседи стучат в стену.
Телефон лежит рядом. Сорок семь пропущенных за неделю. Вчера звонила даже Оля — впервые за три месяца.
Беру трубку на тридцатом гудке:
— Слушаю.— Лена! Наконец-то! — голос Оли злой и усталый. — Ты что творишь? Родители наняли сиделку за тридцать тысяч! Я не могу столько переводить каждый месяц!— А я не могла пятнадцать лет жить без личной жизни. Но как-то жила.— Это другое дело!— Да, другое. Мне было тяжелее.— Лена, ну будь человеком! Вернись хотя бы на полставки!— Оля, будь человеком. Продай квартиру, которую получила даром, и плати за родителей.
Молчание. Потом гудки.
На работе коллеги не узнают меня. Хожу в офис, предлагаю проекты, остаюсь на корпоративах. Начальница удивляется:
— Лена, ты стала другим человеком! Раньше всегда домой торопилась.— Раньше меня дома ждали. Теперь дома жду я.
Записалась в спортзал, на курсы английского. Завела аккунт на сайте знакомств — мужчины пишут, приглашают. Странно быть свободной в сорок пять.
Позавчера опять звонила мама. На этот раз взяла трубку:
— Леночка, ну сколько можно! Папе совсем плохо, а сиделка — чужой человек!— Мам, я тоже стала чужим человеком в тот день, когда вы меня выселили из моей же комнаты.— Но мы не думали…— Вот именно. Не думали. Пятнадцать лет не думали.
Сегодня не звонил никто. Тишина непривычная, но хорошая.
Сижу на кухне, пью кофе и глажу кота. За окном весна, солнце светит прямо на мой стол. Телефон молчит уже третий день.
Думаю: а жалко ли мне их? Конечно, жалко. Но жалеть и губить себя ради жалости — это разные вещи.
Вчера Оля прислала смс: «Папе вызывали скорую. Думай, что делаешь».
Я подумала. И ничего не ответила.
Знаете, что самое странное? У меня хватает смелости не отвечать. Впервые за сорок пять лет у меня хватает смелости сказать «нет» тем, кто привык слышать только «да».
